Язык так или иначе не сводится к подбору знаков для вещей. Он начинается с выбора говорить или не говорить. Выбор между молчанием и знаком раньше чем выбор между знаком и знаком. Слово может быть менее говорящим чем молчание и нуждается в обеспечении этим последним. Молчание необходимый фон слова. Человеческой речи в отличие от голосов животных могло не быть. Птица не может не петь в мае. Человек мог и не заговорить. Текст соткан утком слова по основе молчания.
 
 
ru | eng | de
Ф.Г. Лорка. Колыбельные песни.
Из книги: Лорка Ф.Г. Избранное: В 2-х т. М.: Худ. лит., 1974.
В этой лекции, как и в прежних, я не собираюсь ничего определять, а лишь оттеняю; хочу не описать, а намекнуть. Развлечь, в точном смысле слова. Вспугнуть сонных птиц. Где окажется темное место, бросить отсвет расплывшегося облака и подарить присутствующим дамам несколько карманных зеркалец.

Мне захотелось уйти в приречные камыши. Под желтые черепичные кровли. За деревенскую околицу, где тигры едят маленьких детей. Я далек сейчас от поэта, глядящего на часы, далек от поэта, который борется со статуей, борется с анатомией, борется со сновидением; я бежал от всех своих друзей и иду рядом с мальчишкой, что грызет зеленое яблоко и смотрит, как муравьи поедают расплющенную автомобилем птицу.

Вы встретите меня на самых чистых улицах города, там, где веет дыхание и простирается свет мелодий, которые Родриго Карло назвал «почтенными матерями всех напевов»; везде где в ожидании страшной иглы, которая проколет дырочку для сережки, обнажается нежное розовое ушко мальчика или белое — девочки.

В своих путешествиях по Испании, немного уставая от соборов, мертвого камня, красивых видов, я всегда стремился отыскать непреходящие, живые черты, в которых мгновение не застыло, в которых живет трепетное настоящее. Из великого множества я полюбил две вещи: песни и сладости. Если какой-нибудь собор прикован к своей эпохе так прочно, что и вечно изменчивому окрестному пейзажу придает облик старины, то песня врывается в сегодняшний день из глубин истории живая и пульсирующая, как лягушка, вписывается в панораму, как молодой куст, донося в дуновении своей мелодии живой свет ушедших дней.

Все туристы на ложном пути. Чтобы ознакомиться в Гранаде с Альгамброй, например, будет гораздо полезнее, гораздо поучительнее раньше чем обходить ее залы и дворики, съесть роскошный сафрский альфахор или пирожное алаху монашенок; их вкус и аромат передадут подлинную атмосферу дворца в его лучшие дни, древнюю мудрость и главные стороны темперамента его обитателей.

В песнях, как и в сладостях, таится душа истории, ее вечный свет, без дат и фактов. Любовь и воздух нашей страны приходят к нам в ее напевах или в вязкой сочности ее халвы, неся с собой живую жизнь умерших эпох, чего не могут камни, колокола, яркие характеры и даже язык.

Мелодия намного вернее, чем текст, определяет географические очертания и исторический путь провинции, рельефно обозначая полустертые временем детали профиля. Романс, конечно, не полон, если не обладает своей собственной мелодией, дающей ему кровь, биение жизни и суровый или эротический настрой, в котором движутся его герои.

Скрытая мелодия, этот организм со своими нервными центрами и разветвлениями кровеносных сосудов, наполняет живым жаром истории тексты, которые иногда могут оказаться пустыми и часто имеют лишь ценность простого перечисления фактов.

Прежде чем идти дальше, должен сказать, что у меня в мыслях нет ответить на все вопросы, которых коснусь. Я нахожусь в поэтической сфере, где «да» и «нет» вещей одинаково истинны. Если вы меня спросите, былa ли лунная ночь сто лет назад такой же, как на прошлой неделе, я (и не я один, а любой поэт — мастер своего дела) смогу доказать с равным успехом и с равной очевидностью бесспорной истины, что она была точно такой же и что она была иной. Я намеренно избегаю ученой стороны дела, которая утомляет слушателей, когда изложена без блеска эрудиции, и стараюсь взамен подчеркнуть эмоциональную сторону, потому что вам ведь интереснее узнать, что от мелодии исходит легкой дуновение, навевающее сон, и что песня может развернуть перед нежными глазами ребенка немудреный пейзаж, чем узнать, что эта мелодия возникла в XVII веке или что она написана в трехчетвертном размере, — вещи, которые поэту помнить надо, но не надо повторять, и которые доступны всем, кто специально занимается этими вопросами.

Несколько лет назад, бродя по окрестностям Гранады, я услышал пение деревенской женщины, которая баюкала своего ребенка. Давно уже я замечал, как печальны колыбельные песни нашей страны, но никогда раньше я не чувствовал эту истину так ясно. Подойдя поближе к поющей, чтобы записать песню, я увидел, что это хорошенькая бойкая андалузка, без малейшего налета меланхолии; но живая традиция совершала в ней свою работу, и она добросовестно выполняла ее веления, словно слушаясь властных древних голосов, шумевших в ее крови. С тех пор я начал собирать колыбельные песни всех провинций Испании; мне вздумалось узнать, как же убаюкивают своих детей женщины моей родины, и через какое-то время у меня сложилось впечатление, что Испания выбирает мелодии самой глубокой печали, слова самой унылой выразительности, чтобы окрасить им первый сон своих детей. Речь идет не об одном типе или одной песне определенной местности; нет, все провинции в этом виде пения особенно ярко проявляют свое поэтическое своеобразие и глубину своей печали, от Астурии и Галисии до Андалузии и Мурсии, через Кастилию, распростертую на своем шафранном ложе.

Существует европейский тип колыбельных песен; мягкие, монотонные, они сладко обволакивают ребенка, и всё в них навевает сон. Характерные примеры предлагают Франция и Германия, а у нас в Испании европейские нотки слышны у басков, колыбельные песни которых по своему лиризму перекликаются с нордическими песнями, полными нежности и милой простоты. Иной цели, кроме усыпления ребенка, у европейской колыбельной песни нет, она не стремится, как испанская, одновременно ранить его чувствительность.

Колыбельные песни, которые я называю европейскими, благодаря своему ритму и монотонности могут показаться грустными, но сами по себе они не таковы; так в какой-то момент кажутся грустными шум ручья или шелест листьев. Не надо смешивать монотонность с грустью. Срединная Европа развешивает перед своими детьми большой серый занавес, чтобы они хорошо спали. И волки сыты, и овцы целы. Бережно, тактично.

Известные мне русские колыбельные песни, хотя в них слышна, как во всей русской музыке, угловатая и смутная славянская тоска — скула и даль — не знают безоблачной ясности, глубокого надрыва и трагической простоты, отличающих нас. В конце концов, печаль русской колыбельной ребенок может перенести, как переносишь ненастный день, глядя сквозь оконное стекло; не то в Испании. Испания — страна резких линий. Здесь нет размытых граней, через которые можно было бы спастись в иной мир. Всё очерчено и обозначено с предельной точностью. Мертвый в Испании более мертв, чем в любой другой стране мира. И тот, кто хочет перескочить в сон, ранит себе ноги о лезвие бритвы брадобрея.

Мне не хотелось бы, чтобы вы подумали, будто я собираюсь говорить о черной Испании, трагической Испании, и т.д. и т.д., теме очень затасканной и сейчас художественно неактуальной. Но ведь и в самом облике мест, всего полнее являющих трагичность Испании, а это те, где звучит кастильская речь, та же суровость, та же драматическая оригинальность и та же иссушенная ясность, что в рожденных здесь песнях. Нам всё равно придется признать, что нет покоя, мира и неги в красоте Испании, этой жгучей, обугленной, чрезмерной, иногда непомерной красоте, красоте без опоры рассудочной схемы, красоте, разбивающей себе голову о стены, ослепнув от собственного блеска.

В испанских селениях можно услышать поразительные ритмы и мелодические построения, полные неуловимой тайны и непостижимой древности; но мы никогда не встретим здесь ни одного элегантного, то есть сознающего себя ритма, который, пусть родившись из языка пламени, развертывался бы в размеренном спокойствии. Однако и среди этой трезвой печали и ритмической ярости Испания создала веселые, забавные, шутливые напевы, нежные любовные песни, очаровательные мадригалы. Как же для убаюкивания ребенка оставлено ею самое кровоточащее, всего менее отвечающее его нежной чувствительности?

Мы не должны забывать, что колыбельная песня (и это отразилось в ее текстах) придумана бедными женщинами, для которых ребенок бремя, тяжкий крест, нести который часто невмочь. Каждое дитя, вместо того чтобы быть радостью, становится обузой, и, понятно, мать не может не петь ему, хотя и со всей любовью, о том, что жизнь не радует ее.

Есть яркие примеры этого отношения, этого горького чувства к ребенку, который появился, хоть и желанным для матери, когда ни в коем случае не надо было ему появляться. В Астурии, в городе Навия, поют:

Este nenin que teno nel collo
e d’un amor que se tyama Vitorio.
Dios que mandeu, treveme llongo,
por non andar con Vitorio nel collo.

Этот малыш у моей груди
от любви по имени Виторио.
Бог всемогущий, унеси меня далеко,
чтобы не ходить с Виторио у груди.

И мелодия, на которую это поется, под стать жалкой горечи слов.

Бедные женщины кормят этим хлебом печали своих детей, и они же несут его в дома богатых. Богатый ребенок слышит колыбельную песню от бедной женщины, которая вместе со своим чистым деревенским молоком поит его живым соком родины. Эти-то кормилицы, скромные служанки и домашние работницы с давних времен выполняют важнейшую работу — несут эпос, песню и сказку в жилища аристократов и буржуа. Богатые дети знают о Херинельдо, о доне Бернардо, о Фамари, о любовниках из Теруэля благодаря этим славным служанкам и кормилицам, которые спускаются по склонам гор или приходят вдоль речных долин, чтобы преподать нам первый урок испанской истории и поставить на нашей плоти суровую печать с иберийским девизом: «Ты одинок, и одиноким будешь в жизни».

Чтобы навеять ребенку сон, необходимо сочетание нескольких важных условий — если, конечно, мы заручились благоволением фей. Феи приносят анемоны и настроение; мать и песня прилагают остальное.

Кто чувствует, что ребенок — первое чудо природы, кто верит, как мы, что нет идеала, гармонии и тайны, сравнимых с ним, тот не раз наблюдал, как засыпая, никем и ничем уже не отвлекаемый, он поворачивает личико от крахмальной груди кормилицы (этого маленького вулканического холма, в котором клокочет молоко и бьются голубые жилки) и пристальным взором всматривается в затихшую для его сна комнату.

«Она уже здесь!» — думаю я всегда в таких случаях, и действительно, она здесь.

Мне посчастливилось видеть однажды, это было в 1917 году, фею в комнатке маленького ребенка, моего двоюродного брата. Продолжалось всё сотую долю секунды, но я видел ее. То есть я ее видел… как видишь вещи чистые, мелькнувшие за полем ощущения, краешком глаза, как наш поэт Хуан Рамон Хименес видел сирен по дороге из Америки: успел разглядеть, как они уходят под воду. Моя фея сидела, вскарабкавшись на шторы, и переливалась цветами, как хвост павлина, но ни размеров, ни облика я припомнить не могу. Для меня нет ничего проще, чем вообразить ее, но это было бы элементарным поэтическим обманом, который ничего общего не имеет с поэтическим творчеством, а я никого не хочу обманывать. Не ищите в моем рассказе юмора или иронии: я говорю с той истовой верой, которая бывает только у поэта, ребенка и чистого безумца… Поговорив между прочим о феях, я выполнил свой долг пропагандиста поэтического чувства, которое теперь почти совсем загублено по вине литераторов и интеллектуалов, ополчившихся на него во всеоружии здравого смысла, иронии и анализа.

Кроме уюта, подарка фей, нужны два ритма: физический ритм колыбели и интеллектуальный ритм мелодии. Эти два ритма — один для тела, другой для слуха — мать сочетает, размеряет, переплетает, пока не получит верного тона, который завораживает ребенка.

Не было ровно никакой необходимости, чтобы у колыбельной песни появились слова. Чтобы пришел сон, достаточно одного ритма и простого колебания голоса в этом ритме. Для идеальной колыбельной довольно простого чередования двух нот, всё протяженней и выразительней. Но мать не хочет быть заклинательницей змей, хоть использует по сути дела ту же технику. Ей нужны слова, чтобы внимание ребенка было приковано к ее устам, и пока тот слушает, ей хочется говорить ему не одни лишь приятные вещи, она вводит ребенка во всю суровую реальность мира, дает проникнуться всем драматизмом его.

Так получается, что слово колыбельной песни идет против сна и его мирного потока. Содержание тревожит ребенка, рождает состояния недоверия, страха, против которых должна бороться бархатная ладонь мелодии, причесывающая и усмиряющая вставших на дыбы лошадок, что разыгрались перед глазами маленького существа.

Не будем забывать, что колыбельные нужны главное для убаюкивания ребенка, которому не спится. Их поют днем и в часы, когда ему хочется играть. В Тамамесе я записал:

Duermete, mi nino,
que tengo que hacer,
lavarte la ropa,
ponerme a coser.

Спи, мой сын,
у меня есть дела,
постирать тебе одежду,
садиться шить.

И временами мать проводит настоящее сражение, которое кончается шлепками, ревом и, в конце концов, сном. Заметьте, что новорожденному почти никогда колыбельных не поют. Новорожденного развлекают каким-нибудь простейшим мелодическим рисунком без слов, уделяя зато гораздо больше внимания физическому ритму, покачиванию. Колыбельной нужен слушатель, который с пониманием следит за развитием действия, может увлечься сюжетом, персонажем, картиной, развертываемой в песне. Петь со словами начинают ребенку, который уже ходит, учится говорить, знает смысл слов, и очень часто поет сам.

В моменты паузы при пении между ребенком и матерью напрягаются тончайшие связи: ребенок всегда наготове отвергнуть текст или перебить слишком монотонный ритм; мать, чувствуя на себе пристальное внимание строгого критика ее голоса, продвигается по песне с осторожностью канатоходца.

Мы уже знаем, что по всей Испании детей пугают «коко» разных видов. Этот «коко», а в Андалузии также еще «буте» и «мариманта», составляет часть странного детского мира, полного фигур без очертаний, громоздящихся словно слоны среди грациозного хоровода домашних духов, которые еще дышат в некоторых уголках Испании.

Секрет волшебной силы «коко» именно в его неочерченности. Он никогда не показывается, хотя бродит по всему дому. И самое восхитительное как раз, что он остается бестелесным вообще для всех. Речь идет о поэтической абстракции, и потому ужас, внушаемый «коко», есть космический ужас, ужас, которому не могут поставить своих спасительных пределов чувства, защищающие нас стенками реальной, понятной опасности от большой, необъяснимой. В то же время нет сомнения, что ребенок силится представить себе эту абстракцию, и очень часто он называет «коко» причудливые образы, встречающиеся иногда в природе. В конце концов, ребенок волен себе его воображать. Страх перед «коко» зависит у него от собственной фантазии, так что это может быть даже и не страх, а симпатия. Я знал каталонскую девочку, которую нам стоило большого труда вытащить из помещения одной из последних кубистских выставок Сальвадора Дали, моего большого друга по Резиденции, в такой восторг ее привели все эти «папо» и «коко», большие ярчайшие полотна необычайной выразительной силы. И всё же «коко» не завладел исключительной привязанностью Испании. Она предпочитает пугать реальными существами. На юге пугают «быком» и «мавританской царицей», в Кастилии — «волчихой» и «цыганкой», а на севере, в Бургосе, происходит удивительная замена «коко» «зорькой». Это тот же способ, заставить малыша присмиреть, что используется в самой распространенной немецкой колыбельной, где пугают овцой, которая придет и укусит его. Появление этих реальных или воображаемых существ озадачивает ребенка, он задумывается, напряженно ищет ясности, ищет выхода и в конце концов спасается в сон, хотя едва ли разумна привычка, закладываемая таким образом. Но и техника стращания не так уж часто применяется в Испании. Есть средства более утонченные, иногда более жестокие.

Часто мать рисует в песне абстрактный пейзаж, почти всегда ночной, и выводит на эту сцену, как в самой простой старинной мистерии, одно–два действующих лица, которые занимаются каким-нибудь самым несложным делом, почти всегда производящим меланхолический эффект неповторимой красоты. По этой примитивной сцене проходят фигуры, которые ребенок неизменно рисует сам и которые в жарком тумане чуткого полусна вырастают до огромных размеров.

К такому типу относятся самые мягкие и спокойные тексты, по которым ребенок может пробегать почти без опаски. Прекрасные примеры дает Андалузия. Если бы не мелодия, то мы имели бы здесь самую рациональную колыбельную песню. Но мелодия всегда драматична, и этот драматизм совершенно непонятен, если вспомнить назначение песни. Я собрал в Гранаде шесть вариантов такой колыбельной:

A la nana, nana, nana
a la nanita de aquel
que llevo el caballo al agua
y lo dejo sin beber.

Баю, баю, баю,
баюшки, спою о том,
кто привел коня к воде
и не напоил его.

В Тамамесе (Саламанка) есть такая:

Las vacas de Juana
no quieren comer;
llevales al agua,
que querran beber.

Коровы Хуаны
не хотят есть;
веди их к воде,
потому что они, видно, хотят пить.

В Сантандере поется:

Por aquella calle a la larga
hay un gavilan perdio
que dicen que va a llevarse
la paloma de su nio.

Вдоль по этой улице
летает отчаянный коршун,
говорят, он хочет украсть
голубку из ее гнезда.

А в Педросе дель Принсипе (Бургос) поют:

A mi caballo le eche
hojitas de limon verde
y no las quiso comer.

Я бросил своему коню
Листочки зеленого лимона,
А он не захотел их есть.

Эти четыре текста, хотя персонаж и настроение в них различны, устроены тем не менее одинаково, а именно: мать вызывает в воображении ребенка какой-то простейший пейзаж и проводит по нему действующее лицо, как правило безымянное. Знаю только двух героев, крещенных в царстве колыбельной песни: это Педро Нелейра из Вилья дель Градо, который носил дудочку, подвешенную на палке, и бесподобный учитель Галиндо из Кастилии, которому нельзя было содержать школу, потому что он бил мальчиков, не снимая шпор.

Мать уводит ребенка от себя, в дальнюю дорогу, а потом возвращает и берет его к себе на колени, чтобы он, усталый, заснул. Это маленькое поэтическое переживание, инициация в поэзию, первые шаги в мире внутреннего видения. В той колыбельной (самой популярной во всём гранадском королевстве), —

A la nana, nana, nana
a la nanita de aquel
que llevo el caballo al agua
y lo dego sin beber,

Баю, баю, баю,
баюшки, спою о том,
кто привел коня к воде
и не напоил его, —

ребенок, прежде чем отдаться сну, занят лирической игрой чистой красоты. Тот и его лошадь уходят по тропке под темными ветвями вниз к реке, чтобы с повтором песни вернуться назад и отправиться в путь снова, всё в том же загадочном молчании. Никогда ребенок не увидит их в лицо; всё время будет рисовать в своем воображении темный плащ того в полумраке и лоснящийся круп лошади. Персонажи этих песен не показывают лица. От них как раз и требуется, чтобы они уходили, открывая путь к местам, где вода глубже, где птица окончательно забыла о своих крыльях. К простейшему покою. Но музыка при этом такова, что ярчайшим драматизмом окутывает того и его коня, а необычный факт, что коню не дали воды, наполняет мистической тревогой.

В песнях такого рода ребенок приглядывается к персонажу и в меру своего зрительного опыта, который всегда гораздо богаче, чем мы предполагаем, дорисовывает его фигуру. Ему приходится быть одновременно и зрителем и художником, но какой это чудесный художник! Творец с первоклассным поэтическим чутьем. Стоит лишь понаблюдать за его первыми играми, пока он не заражен рассудочностью, чтобы увидеть, какая звездная красота одухотворяет их, какая идеальная простота, и какие таинственные отношения, вовек непостижимые для самой Минервы, обнаруживаются при этом между забытыми вещами.
Copyright © Bibikhin Все права защищены
Наверх
array(2) {
  ["ruID"]=>
  int(1)
  ["img_load"]=>
  string(0) ""
}