Язык так или иначе не сводится к подбору знаков для вещей. Он начинается с выбора говорить или не говорить. Выбор между молчанием и знаком раньше чем выбор между знаком и знаком. Слово может быть менее говорящим чем молчание и нуждается в обеспечении этим последним. Молчание необходимый фон слова. Человеческой речи в отличие от голосов животных могло не быть. Птица не может не петь в мае. Человек мог и не заговорить. Текст соткан утком слова по основе молчания.
 
 
ru | eng | de
К проблеме определения сущности перевода
Статья впервые опубликована в «Тетрадях переводчика» (№ 10. М., 1973, с. 3–14). Впоследствии она вошла в сборнике «Слово и событие» (М.: УРСС, 2001; переиздание — М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2010).

В тексте сохранены авторские орфография и пунктуация.


В специальной литературе по теории перевода можно встретить положение, что перевод как искусство, наука или мастерство имеет особую специфику, и эта специфика обусловливает его виды, принципы и т.д. Она по-видимому исключает так называемый «буквальный» перевод. Не вполне отвечает ее сущности также «свободный» или «вольный» перевод. Накладываются и другие ограничения. Здесь будет сделана попытка показать, что подобные ограничения продиктованы не спецификой перевода вообще, а особенностями разных переводческих практик. В связи с этим ставится проблема отграничения того, что в переводе исторически изменчиво, от того, что ему свойственно по существу. Такое отграничение необходимо для теории перевода не меньше чем для всякой вообще теории. Кроме того, оно позволит шире, без предвзятости оценить возможные принципы переводческой работы.


1. О том, насколько актуальна задача отделения существенного в переводческом процессе от акцидентального, говорит уже сам характер литературы последнего времени по его теории. При всем разнообразии высказываемых точек зрения не может не обратить на себя внимание одна общая черта. Именно, каждая теория перевода, каждая разновидность такой теории (а мы их имеем несколько) при всей широте и богатстве привлекаемых материалов так или иначе опирается на какую-нибудь одну из областей переводческой деятельности, на какое-нибудь одно ее направление, на практику литературных контактов внутри какой-либо одной (обычно индоевропейской) языковой семьи в одну (обычно современную) эпоху. Приведем несколько примеров.

А.Д. Швейцер совершенно справедливо указывает  [ 1 ]   на то, что И.И. Ревзин и В.Ю. Розенцвейг в своей теории общего и машинного перевода  [ 2 ]   абстрагируются, в целях упрощения теоретической модели, от социального контекста и следовательно от всех видов перевода, в которых привлечение этого социального контекста необходимо. Но в то же время и сам А. Д. Швейцер со своим тезисом об инвариантности содержания сообщения и с его установкой на функциональные характеристики коммуникативного акта  [ 3 ]   явным образом тоже абстрагируется от поэтического перевода, где ритмика и мелика оказываются едва ли не важнее содержания, и от перевода древних текстов, где не может идти речи о функциональной адекватности текста на языке-цели тексту на языке-источнике.

Е.Г. Эткинд  [ 4 ]   стремится взглянуть на процесс перевода шире и (опять же с полным основанием) вообще отказывается в этом процессе выделять какую-то отдельную сторону лингвистической коммуникации, рассматривая его лишь «в сопряжении со всеми другими проблемами, связанными с текстом, — поэтикой, стилистикой, даже психологией». Но и Эткинд в своей стилистической теории перевода, возможно незаметно для самого себя и против своей воли ограничивает предмет своего исследования, отвлекаясь от такого явления литературной истории как эпохи самостоятельного творчества через перевод. Когда Эткинд говорит что перевод есть «вторичное литературное творчество» (а это одно из основных его положений), он забывает о том, что например испанская литература возникла в 13–14 веках как самостоятельная, но на основе перевода с латинского и французского языков, — забывает о том, что в определенные периоды всё литературное творчество мыслится вообще лишь как перевод, и притом настолько, что за перевод стремятся выдать даже самостоятельные находки. Эткинд, далее, не учитывает и идущую из древности традицию считать всякое вообще поэтическое творчество своего рода переводом, а также видимо не принимает всерьез многочисленные свидетельства виднейших мастеров перевода о том, что их деятельность является творчеством в полном смысле слова, а не всего лишь «вторичным». Таким образом, и здесь мы имеем отнюдь не теорию перевода как такового, а лишь теорию одного типа переводческой деятельности в одну эпоху.

У Ю.А. Найды  [ 5 ]   мы находим опять же лингвистическую теорию перевода, явным образом опирающуюся лишь на обработку прозаических текстов.

Напрашивается мысль, что наличие различных теорий (например машинной, общелингвистической, стилистической) обусловлено не принципиальными расхождениями, а тем часто ускользающим от внимания исследователей фактом, что они оперируют с разными предметами исследования. Если И.И. Ревзин и В.Ю. Розенцвейг  [ 6 ]   имеют своим объектом в основном технические, терминологизированные и подобные им тексты, то они в своей теории перевода должны прийти и действительно приходят к результатам, совершенно неприемлемым для А.Д. Швейцера, опирающегося на тексты общественно-политической тематики, и тем более для Е.Г. Эткинда, исследующего перевод поэтических текстов, и т. д.

В связи с этим вызывает недоумение тот факт, что в своей обобщающей статье А. В. Федоров  [ 7 ]   полностью обходит вопрос о предмете переводческой науки. Это тем более странно в условиях, когда самые предпосылки теории перевода оказываются различными в зависимости от того, какую область переводческой деятельности разбирает исследователь (технический перевод, вольный поэтический перевод, перевод священных текстов, перевод с древнего языка на современный). Возможно, возразят нам, научная теория перевода, о которой говорит А.В. Федоров, имеет своим объектом перевод вообще и не желает касаться тех аберраций, которые возникают у теоретиков, имеющих перед глазами лишь тот или иной вид перевода? Нет, мы этого не вправе сказать. Дело в том, что, как можно судить по общему смыслу работ А.В. Федорова, он тоже полностью исключает из теоретического рассмотрения целую область переводческой практики, имеющую громадное значение в истории культуры. Мы говорим об уподобляющем переводе, т.е. о таком, когда синтаксические, морфологические и даже фонематические, не говоря уже о семантических, структуры языка-цели насильственно уподобляются соответствующим структурам языка-источника. Это происходит например при переводе патентных формул, юридических формулировок, философских терминов (типа «вещь в себе», «чтойность») и целых философских текстов (например, произведений современного немецкого философа М. Хайдеггера); уподобляющий перевод оказал огромное влияние на формирование современных европейских языков в ходе перевода греческих евангельских книг на латинский и другие языки, а в настоящее время — Библии на языки национальных меньшинств в развивающихся странах. Само определение процесса перевода по А.В. Федорову исключает все эти стороны переводческой практики: «Целью процесса перевода, — пишет он, — является создание речевого произведения, соответствующего по своему смысловому содержанию и стилистическим функциям оригиналу как смысловой и эстетической системе»  [ 8 ]  . Однако при уподобляющем переводе создается такое речевое произведение, которое пока в значительной мере лишено смысла на языке-цели (таковы всевозможные заимствования и кальки), еще ничему в действительности не соответствует и лишь в потенции адекватно тексту на языке-источнике, т.е. на первых порах нуждается во всякого рода осмыслении с привлечением более или менее широкого контекста. По сути дела перевод, уподобляющий язык-цель языку-источнику, не адекватен актуально, но адекватен лишь проблематически, в возможности, потенциально. Поэтому мы вынуждены прийти к выводу, что теория перевода, предлагаемая А.В. Федоровым, также не свободна от ограниченности предмета научного исследования и неприменима к обширным областям переводческой практики. Следовательно, она, строго говоря, не может быть названа теорией перевода самого по себе. Это теория некоторых форм общественно-политического и художественного перевода, количественно преобладающих в настоящее время.

Правомерно спросить, что же такое перевод сам по себе, а не те или иные виды перевода? Такой вопрос не может не интересовать теоретика. Не ставя себе задачей дать сколько-нибудь исчерпывающий ответ на него, мы попытаемся всё же рассмотреть наиболее очевидные из его аспектов. Первое наблюдение, напрашивающееся здесь, сводится к тому, что перевод в собственном смысле слова либо вообще не имеет никакой специфики, либо разделяет эту специфику с другими областями человеческой деятельности.


2. Кажется бесспорным, что само умение переводить возникает не как особый навык, а как развитие определенной врожденной предрасположенности, не отличимой от речи вообще. Это подтверждают следующие наблюдения. Во-первых, умеют переводить и маленькие дети в возрасте четырех, трех и даже менее лет, если они в той или иной степени владеют двумя языками. Во-вторых, иногда случается, что когда переводчику устной иностранной речи неожиданно говорится в потоке иноязычного текста фраза на том языке, на который он и переводит, то он часто просто повторяет ее, не заметив этого и будучи уверен, что им выполнен какой-то перевод. В-третьих, восприняв какие-либо сведения на разных языках, мы часто потом не можем вспомнить, какое из них мы узнали читая или слушая на чужом языке, а какое на своем. Мы не можем дать себе отчет, была ли нами выполнена работа перевода или нет, не можем отличить в своем сознании восприятие текста от восприятия-перевода текста. В-четвертых, наконец, границы между говором, диалектом и языком настолько расплывчаты, что мы не в состоянии вообще сказать, где кончается собственно перевод и начинается простое повторение и перифрасис, которые переводом уже не называются.

Рассмотрим, что происходит во второй из перечисленных нами ситуаций. Когда иностранец неожиданно произносит фразу на родном языке переводчика, а последний, не заметив этого, просто повторяет ее как бы переводя, то ясно, что своя деятельность воспринимается им как объяснение, донесение некоторой мысли, а то, как эта мысль попала в его сознание, для природы такой деятельности несущественно. Переводчик, повторяя фразу, сказанную на его родном языке, продолжает по своему внутреннему убеждению и по сути дела ту же самую деятельность, которой занимался раньше и которую называл переводом. Только мы, заметившие, что эта мысль была воспринята переводчиком на том же языке, на каком передана им, уже не называем его деятельность переводом.

В свете сказанного можно определить перевод как одно из проявлений широкой человеческой способности, а именно способности к словесному (в некоторых случаях не обязательно словесному) выражению. Другими словами, перевод в наиболее общем смысле есть явление человеческого языка, а не человеческого разноязычия.

Неспецифичность перевода отражена в его древнегреческом названии: герменейя — перевод, толкование, дар речи, речь. Таким образом, перевести здесь значит просто изъявить, выразить.


3. Граница между переводом и другими видами словесного творчества не просто расплывчата, ее по сути дела вовсе нет. Так не удается провести разделительную линию между переводом и самостоятельной поэзией. Здесь можно говорить лишь о разной степени самостоятельности, а это опять же внешний субъективный критерий. С одной стороны, поэта можно назвать и действительно часто называют переводчиком с божественного языка, т.е., мы бы сказали, с языка действительности на человеческий язык. Сами поэты настойчиво напоминают, что они лишь посредники между языком бытия и человеческой речью. С другой стороны, и переводчика мы в определенных случаях называем поэтом.


4. Но если невозможно или очень трудно говорить о переводе вообще, то легко говорить об исторически сложившихся типах переводческой деятельности. Обсуждение этих исторических типов и есть то, что обычно называется теорией перевода.

Здесь в первую очередь бросается в глаза изменение представлений о переводе в новоевропейское время по сравнению с античностью. Для греческой классики с ее сознанием своей культурной исключительности внимание к внешней форме иностранного текста было нехарактерно. Все негреки говорили по-варварски, βαρβαριστί, т.е. просто невразумительно. Переводчик должен был объяснить, ἑρμηνεύειν,эту непонятную речь. Однако очень скоро, в первую очередь в ходе образования римского варианта античной цивилизации, положение изменилось. Отношение к иностранному тексту в Европе стало иным: он начал рассматриваться теперь уже часто как документ более высокой культуры чем культура воспринимающего языка. Одновременно с этим появилось новое отношение к переводу и новый термин для него: traductio, собственно пере-вод, что предполагает как бы простое механическое перемещение, когда самый оригинал некоторым образом весь в цельном виде переносится в другой язык. В связи с этим резко возросло внимание к внешней форме текста, появилась буквальность, уподобление языка-цели языку-источнику.

Буквальность и вольность со времен античности стали теми двумя противоположными и непримиримыми тенденциями в европейском переводе, которые до сих пор определяют его историю. Всякая теория перевода определяется в первую очередь отношением к этим крайностям, так или иначе отталкиваясь от них или опираясь на них. Сами теоретики при этом часто забывают, что дело здесь не в манере перевода, а в типе отношения к собственной культуре. Признание самодовлеющей ценности собственной культуры, хотя бы ее потенциальной ценности, неизбежно склоняет к свободному переводу, герменейе. Отрицание самодовлеющей, безусловной ценности собственного языка как орудия культуры, хотя бы это отрицание и было бессознательным, неизбежно ведет к переводу как traductio.


5. Поскольку в traductio мы имеем дело с внешним устройством оригинала, которое легко фиксировать, возникает заманчивая перспектива установить прямые соответствия между элементами этого устройства и элементами получаемого перевода без обращения к смыслу. Когда эти соответствия закрепляются, возникает автоматический перевод. Он не обязательно должен выполняться машинами. Автоматический перевод это всякая подстановка одних элементов плана выражения другими. Современные переводчики часто и даже широко пользуются автоматическим переводом. Об этом свидетельствует например следующий факт. Зная два иностранных языка, мы обычно легко переводим с каждого из этих языков на родной и наоборот, но нам очень трудно, если мы никогда не делали этого раньше, сразу начать переводить с одного иностранного на другой. Причина здесь в том, что в процессе обучения ассоциации между речевыми блоками родного и иностранного у нас автоматизированы, а между двумя иностранными языками — нет.

Ясно, что механизация уже имеющегося автоматического перевода — чисто техническая задача. В принципе она давно решена, например в переводческой машине Троянского  [ 9 ]  . Но невозможно и неэтично механизировать творческий перевод, поскольку он раскрывает одну из сторон человеческой сущности. Это также и бессмысленно. Ведь воплотив в себе творческую способность человека, которая есть самораскрытие (даже при переводе), автомат тоже погрузился бы в самораскрытие, что было бы лишено ценности для создавшего его человека.

Traductio шире автоматического перевода. Но traductio в потенции и в идеале есть именно автоматический перевод. Приведем один пример. В переводах Платона на русский язык, выполняемых по типу traductio, принимается за правило платоновский термин μίμησις всегда передавать словом «подражание» и, ради терминологической чистоты, никаким другим. Переводчика здесь принципиально не интересует, что в греческом языке это слово имеет и другие значения. Он раз навсегда знает, что в том особом стиле русского языка, в котором он пишет, слово μίμησις всегда переводится как «подражание». В результате мы получаем картину семантического уподобления. В самом деле, чем внутри утвердившегося стиля отечественного Платона русское слово «подражание» отличается от греческого μίμησις? Ничем кроме внешней формы, потому что по выражаемой мысли эти два слова идентичны. Данный элемент текста вполне готов к автоматическому переводу.


6. Буквальный уподобляющий перевод способен сразу, без всякой подготовки, без всякого изучения языка погрузить читателя в среду иностранного языкового мышления. Больше того, он способен фактически сменить строй языка у целого народа, целой социальной группы. Реформу такого типа совершили например переводчики Евангелия на латинский или древнеболгарский языки; в настоящее время то же самое происходит при всякой стандартизации международной терминологии в той или иной области науки и техники. Интересно, что начинающие переводчики, стремясь к наиболее полной передаче иностранного текста и фетишизируя все его особенности, тяготеют к буквализму. Но когда переводчик не уверен, что ему действительно удастся в рамках своего идиолекта, если не во всем языке, создать стиль, моделирующий понятийную и грамматическую структуру языка оригинала, буквальный перевод становится неоправданной нелепостью.


7. Ἑρμηνεία и traductio — две законные исторические формы перевода  [ 10 ]  . Неверно представлять дело так, будто вольный перевод и буквальный перевод это крайности, которых нужно принципиально избегать, придерживаясь середины, так называемого «адекватного» перевода. Избираемый тип перевода всегда зависит от нашей собственной сознательной или бессознательной общекультурной установки. Что касается термина «адекватный», то он указывает на какую-то неопределенность в этом отношении. Адекватный перевод есть по-видимому средний, компромиссный перевод, который вроде бы каким-то образом всех устраивает, но каким — неизвестно. Само слово «адекватный» требует дополнения. Адекватный, т.е. приравненный — в чем? Недостаток принципа адекватного перевода в том, что он оставляет переводчика без положительной идеи, без решительной позиции, имеет лишь негативное значение избежания многочисленных ошибок. Адекватный перевод должен поспеть за всем, его принцип эклектизм, компромисс, желание всем угодить. Переводчик должен здесь учитывать идиомы, реалии, лексическую сочетаемость, синонимику, игру слов, звукопись, неологизмы, подтекст, общее впечатление, гладкость текста, меру понимания читателя, стиль эпохи, в которую был написан оригинал, особенности переводимого автора и еще многое другое. Робкая фигура адекватного переводчика подавлена всеми этими требованиями. Существует целый жанр полушутливых доказательств, что полноценно адекватный перевод невозможен. Говорят например что переводчику не догнать автора, потому что автор бежит налегке, а переводчик нагружен словарями и т.д. Самое интересное доказательство дал Рильке. Он писал: «Несколько раз я пытался разрабатывать одну и ту же тему по-французски и по-немецки и, к моему глубокому удивлению, на каждом языке она развивалась по-своему; это, вероятно, свидетельствует об искусственности перевода вообще»  [ 11 ]  .

Адекватность может служить элементом лишь внешнего, но не содержательного понятия перевода, а потому и не может стать его принципиальной основой. У перевода есть другая принципиальная основа, более интересная чем адекватность. Но здесь мы сталкиваемся с проблемой общечеловеческого языка.


8. Различие языков мира — одно из величайший достижений человечества. Разные понятийные структуры, которыми пользуются разные народы, подобны разным научным методикам, используемым для достижения единой цели. Каждый язык смотрит на мир как бы со своей колокольни и потому всегда видит в нем что-то новое, недоступное другим. Принятие универсального всемирного языка было бы равносильно стандартизации мысли и нанесло бы непоправимый урон человечеству. Кроме того, создание всемирного единого языка и невозможно искусственным путем, потому что индивидуальные физиологические различия, климатические и другие особенности всегда будут создавать диалектное расслоение, и для поддержания универсального языка потребуются изнурительные усилия.

И вместе с тем несомненно, что человечество стремится к всеобщему языку, что такой язык необходим и что он будет достигнут. Возникает апория, от преодоления которой зависит проблема перевода.


9. Как всё в природе, язык в своей внутренней форме по всей видимости сложен из различных комбинаций немногих повторяющихся элементов. Эту мысль можно найти у Платона, особенно в «Теэтете», где она развивается с большой настойчивостью. Сущности, которые Платон понимает логически как некоторые понятия языка, складываются, как он говорит, из στοιχεῖα, стихий, элементов, точно так же как слоги складываются из букв; буквы по-гречески тоже στοιχεῖα. Этих элементов, основных букв действительности, немного, но в сочетаниях они образуют всё многообразие явлений. Задача философа заключается по Платону в том чтобы распутать это многообразие, проследить в нем немногие повторяющиеся элементы. В нашу эпоху Л. Ельмслев и другие приложили эту идею к семантике. Ельмслев говорит, что обнаружение элементарных понятий, комбинации которых дают все значения языка, будет таким же переворотом в человеческой истории, как открытие элементарных звуков речи, за которым последовало изобретение фонетического письма.

Элементарные образы языка в практике языкового творчества соотносятся с предметами физической и социальной действительности, те в свою очередь ассоциируют друг с другом и с первыми; в результате возникают сложные языковые образы, представляющие собой вторичные, третичные образования по степени удаленности от элементов, и т.д.

Переводчик может не углубляться до элементарных образов и сопоставлять производные образования разных языков. Но самое право так поступать он имеет потому, что сознает общую основу всякого языка. Он не мог бы производить свои сопоставления, если бы не ощущал вторичности, непринципиальности, исторической обусловленности внешних форм каждого языка. Перевод и переводимость есть утверждение того факта, что «всё могло быть и по-другому», доказательство, что языковая игра, создавшая оригинальный текст, могла сложиться иначе и что материал, в котором творит автор оригинала, мог быть скроен иным образом.


10. Поскольку перевод есть проигрывание заново, переоформление данной формы по правилам общечеловеческого языка, он в принципе столь же самостоятелен как и оригинал. Он просто и есть тот же самый оригинал, только отлитый в другую частную форму и продолжающий жить в этой своей новой форме. Оригинал является оригиналом чисто внешне, во временном смысле. По существу, т.е. в своем отношении к внутренним возможностям человеческой речи, он не более оригинален чем перевод.

Оригинал затерян, заперт в своей частной форме. Переводимость спасает его из этой ограниченности. Она показывает принципиальную, хотя и только потенциальную возможность существования этого оригинала в любой форме. Тем самым переводимость обнаруживает, что помимо того что оригинал написан на японском или на абхазском, он написан раньше того еще и на общечеловеческом языке. Но, выручив оригинал из частной формы, переводчик должен дать ему новую жизнь в родной речи, осознавая и утверждая теперь уже также и свой родной язык как общечеловеческий.

Таким образом, способ существования общечеловеческого языка — переводимость частных языков  [ 12 ]  . Общечеловеческий язык — это и есть наш родной язык, поскольку мы обнаруживаем и осуществляем его способность быть орудием общечеловеческой мысли.


11. Это не значит что перевод должен непосредственно обогатить родной язык новыми понятиями, образами, конструкциями и т.д. Перевод не может ставить себе такую сомнительную задачу. Образы и конструкции другого языка не должны интересовать нас сами по себе; они могут оказаться случайными и ненужными. Погоня за воспроизведением образов ради образов — болезнь перевода, она засоряет и запутывает язык. Переводчик не есть представитель какого-либо одного языка; он писатель, который прикасается к общечеловеческому языку, когда пишет на своем. Каким бы языком он реально ни пользовался, пользуясь им, он утверждает его как всемирный.


12. Проблема адекватных соответствий между теми или иными языками относится к практике переводческой деятельности. Истинная же теория перевода не может не ставить перед собой проблему различия человеческих языков вообще, стремясь к преодолению этого различия. Принципиальной основой переводческой деятельности окажется тогда не та или иная методика перевода, а искусство высвобождения общечеловеческого языка из оков частного.

1973
Сноски
Copyright © Bibikhin Все права защищены
Наверх
array(2) {
  ["ruID"]=>
  int(1)
  ["img_load"]=>
  string(0) ""
}